Болшевская трудовая коммуна

2026 — н.в.

Болшевская трудовая коммуна началась в 1924 году с маленькой группы подростков, переведённых из московской коммуны имени Розы Люксембург в бывшее имение Костино. На фоне послереволюционной беспризорности ОГПУ запустило здесь социальный эксперимент: не изолировать бывших беспризорников и несовершеннолетних правонарушителей за решёткой, а попробовать “перековать” их через доверие, труд, образование и самоуправление.

Из восемнадцати первых воспитанников вырос целый городок-коммуна с мастерскими, фабриками, школой, клубом, больницей, библиотекой, стадионом и собственным укладом жизни. В основе этой системы лежал принцип добровольности: без охраны, без принуждения, без решёток. Труд здесь должен был заменить наказание и стать способом получить другое будущее. Со временем небольшие мастерские превратились в обувную и трикотажную фабрики, коньковый завод и производственные цеха. Коммуна выпускала значительную часть советского спортинвентаря.

Но утопия Болшевской коммуны закончилась внутри той же системы, которая её породила. Проект коммуны был разрушен репрессиями. После ареста Генриха Ягоды в 1937 году начались аресты руководителей, сотрудников и коммунаров. В 1939 году коммуна была ликвидирована и засекречена, а её мастерские превратились в производственный комбинат.

Сегодня архитектура коммуны всё ещё существует, но почти полностью находится в закрытом доступе. Одним из немногих видимых следов остаётся полузаброшенное здание бывшего общежития “Чикаго”. Когда-то здесь жили коммунары, позже располагался техникум, а теперь это пространство существует как руина одновременно физический остаток утопии и место, из которого почти вытеснена память о людях.

Важной частью проекта становится работа с архивом. Архивные изображения, документы и свидетельства не просто восстанавливают историю коммуны они возвращают этому пространству лица и судьбы коммунаров. Я проецирую архивные изображения на здания, связанные с Болшевской трудовой коммуной, тем самым символически возвращая память о людях, которые здесь когда-то жили. Чтобы усилить этот жест возвращения, я хочу обратиться к ручной печати фотографий. Серия проекций становится одновременно документальной фиксацией утраты и попыткой сделать чужую память частью личного опыта. Сам процесс проецирования и печати превращается во вмешательство в историю и жест сопротивления забвению. Это переводит архивные изображения из документа в личный опыт, из которого может возникнуть новая коллективная память.